Из воспоминаний тель-авивских старожилов.
Когда очередная моя собеседница спросила, как же будет называться эта серия рассказов, я ответил честно — воспоминания тель-авивских старожилов. Она задумалась, пригладила седые волосы, и попросила не указывать её имя.
— я ещё не старая, а значит и не старожил. Мне всего 66 лет.
Я недоуменно поднял глаза. Не то, чтобы мне было это важно, но если ей и было 66 лет, то давно. Но на то они и женские секреты. Итак, воспоминания 66-летней жительницы Тель-Авива, по имени А.

Я всегда была «девушка с улицы Райнис». Хотя и жила на Бен-Иегуда. Ну, же знаешь, что это значит? ( Для читателей поясню, что все мои беседы о «старом» Тель-Авиве проходили после того, как мне устроили настоящий экзамен на знание истории этого города)
Главной улицей города была, конечно же, улица Дизенгоф. Поэтому молодые люди гуляли именно там. Пройтись по Дизенгоф, «леиздангеф», это было высшим шиком. Но… Что делать несчастному молодому человеку, которому родители наказали прогулять двоюродную сестру? Или ещё хуже — его девушка не очень красива и показать её друзьям было стыдно? Таких девушек выгуливали по улице Райнес. Два шага от Дизенгоф — вроде бы ты в самом центре, а уже не так стыдно.
А с красавицами гуляли только по Дизенгоф. Но, как я уже сказала, со мной гуляли только по Райнес.
И вот прошло уже много лет, и дочка моя выросла настолько, что и её стали приглашать молодые люди. А дочка моя — красавица! Я тебя ещё с ней познакомлю.
И вот как-то, зашёл за ней очередной кавалер, и через пару минут она влетела ко мне в комнату попрощаться.
— Ну, — спросила я, — куда ты направляешься, вся такая «ойгепуцен»? Будешь «леиздангеф»??
В глазах дочки появились слезы. «Мама, как ты могла про меня такое подумать? Мы с ним даже не целовались»! Пришлось обьяснить ей, что леиздангеф — это вовсе не «работать на дороге» , а всего лишь прогуляться по улице Дизеноф в Тель-Авиве. Так мы раньше говорили. Сегодня так уже не говорят…
*ойгепуцен — нарядилась, идиш
* работать на дороге — заниматься проституцией, иврит, сленг

Когда мне было 30, или даже 35, цифра 50 казалась очень далекой.  У меня была мечта…  Я считал, что 50 лет — это очень много, старик практически.  Я мечтал, что в 50 куплю себе мотоцикл, и буду на нем путешествовать, сверкая на солнце седыми волосами и седой бородой.  А без бороды как на мотоцикле ездить?
И вот мне без пяти минут 54.  И я не могу сказать, что эта цифра меня пугает.  Есть некоторый налет грусти — некоторые мои друзья не дожили до этой даты.  Некоторые — больше не друзья. Но в целом — 54 не так уж и плохо.  У меня еще остались не седые волосы, а главное — у меня пока еще есть волосы на голове. У меня даже остались свои зубы.   У меня осталась мечта купить мотоцикл. У меня еще есть планы на будущее.  Да, в 54 я еще студент.
Я еще задаю вопросы, на которые хочу получить ответы.  Я еще полон надежд, и мне еще хочется смеяться. А самое главное — я еще не боюсь быть смешным.
В 54 у меня есть дорогие мне люди, и я надеюсь, что и я им дорог.  У меня есть дети, и есть внуки, чего не было в 35. И теперь я понимаю лучше свою маму — быть прадедушкой становится все менее страшно. И есть все шансы покатать на мотоцикле с правнуком.  Если я, конечно, все таки куплю мотоцикл…   Потому что в 54 я полюбил ходить пешком…
Чего мне хочется?  Хочется "хотеть"!  Я все больше верю, что возраст — это лишь цифры.  Я не чувствую себя старым, я даже пожилым себя не чувствую.
И мне все еще не надоел Тель-Авив!!!

Вместо эпиграфа – два эпиграфа.
1. «Люблю волчок, забаву детства!
Его вращенья чародейство» Валерий Сауткин, группа «Альфа» (рок-группа)
2.«Люблю повеселиться, особенно пожрать,
 двумя-тремя батонами в зубах поковырять!» поговорка

Часть первая – технократия!

Я не случайно начал свой рассказ этим двойным эпиграфом.  Так уж устроен человек – хлеба и зрелищ! Поэтому, рассказывая историю Тель-Авива, я очень часто «показываю» именно эти два аспекта жизни горожан «города без перерыва». И сегодня речь пойдет о…   каюсь, грешен!  Я люблю вкусную шуарму и очень люблю хороший кофе.  И если о кофе и тель-авивских кафе я рассказывал не раз (хотя о кофе сколько не говори – много не будет), то в этот раз я хотел рассказать о верхе кулинарного изыска Востока – о шуарме.
Одна из первых шуарм (шуарменная?) в Тель-Авиве появилась в середине тридцатых годов. Находилась она на улице Бен-Иегуда, угол улицы Идельсон – там сейчас небольшое кафе, которое называется «Маркафе» — хозяина звали Марко. (далее…)

Приезжает турист в Европу, скажем, в Германию! И надо ему уточнить какой-то адресс.  Он обращается к первому встречному.
— Не подскажете, как пройти на улицу ХХХ?
— О, извиние, я сам из Пакистана, я не знаю.
Турист обращается к следующему прохожему с тем же вопросом.
— О, извиние, я сам из Турции, я не знаю.
История повторяется и турист встречает эммигрантов из Сирии, Румынии,Вьетнама, России, Украины, Нигерии, Албании и тд и тд
В конце концов, после нескольких часов бесплодных попыток, турист громко возмущается:
"Это же Германия, но где же немцы?"
— немцы на работе, — отвечает ему очередной прохожий-эммигрант.

Часть 2. Продолжение без окончания

Наверное, вы обратили внимание на небольшую неточность в первой части моего рассказа.  Вроде бы беседа проходила с уроженцем Северной Африки, а рассказ о Варшаве. Вот как раз вторая часть и должна ответить на этот и другие вопросы.
Старый сапожник, к которому я подошел, оказался не таким уж и старым. Звали его Цахи, и он, как уже было сказано выше, был родом из Туниса. Поэтому, когда я подошел к его мастерской и, после небольшого вступления о погоде и ценах на фалафель, попросил рассказать любую историю о Холокосте, молоток в его руке нервно задрожал.
— Ты же не издеваться надо мной пришел? – спросил Цахи, явно сожалея, что теряет собеседника.
— Нет конечно, — ответил я – извини, что тебе так показалось. Но я думаю, что у каждого еврея, будь он из Польши или из Туниса, должна быть своя история о Холокосте.
Цахи задумался…  Он молчал минут пять. Потом он сказал, что я не по годам мудрый. Ну, откуда ему было знать, что я всего лишь повторил слова своего учителя. И Цахи заговорил. Он рассказал о своей службе в армии Израиля, о битве за Наблус в шестидневной войне, в которой он за один день из рядового стал командиром роты. Но я ожидал…  Иногда для журналиста (если это не очень громко сказано о том, чем я занимаюсь), терпение так же важно, как и для сидящего в засаде снайпера. И дальнейший рассказ Цахи я привожу от первого лица, потому, что это будет правильно. Так мне кажется. (далее…)

Вместо предисловия…
Вам, наверно, приходилось видеть туфли или кроссовки, висящие на проводах в разных городах мира? Я встречал их в Тель-Авиве, в Берлине, в Риге и в Риме, в Париже, в Гамбурге и Киеве.  Этому явлению есть много объяснений. Кто-то говорит, что висящая на проводах обувь, это знак того, что рядом торгует наркодилер, кто-то объяснял мне, что это, всего лишь, знак расставания с детством.  Приходилось мне слышать и версию о том, что висящие на проводах туфли – напоминание о кучах обуви, возвышавшихся возле крематориев в годы Второй Мировой войны. Точной версии я не знаю и до сих пор.  Но, собственно, мой рассказ вовсе не об этом, хотя и об обуви.
(далее…)

Всего несколько слов. (Из воспоминаний Эстер Сегаль)

Итальянская бомбежка? Я хорошо помню этот день. Накануне вечером подружка дала мне почитать Мопассана. Мне было 14 лет, и я была влюблена. Мопассан тогда был энциклопедией любви. Интернета не было, телевизора не было, даже радио было не в каждом доме.
Я читала всю ночь. И так и уснула, с книжкой в руках. Нет, книжка упала на пол и там ее и нашла мама, зайдя утром в мою комнату.
И начался скандал. Мама ругала меня, за то что я читаю непотребные книги, а я доказывала, что уже взрослая, и могу читать все, что захочу.
Мы поссорились. У меня с мамой были очень доверительные отношения и мы почти не сморились. А тут… Я закрылась в своей комнате, громко хлопнув дверью.
Вышла я из комнаты через пару часов. Мамы дома не было. На столе стоял лист бумаги, прислоненный к вазе и на нем было написано:
— дочь, я очень на тебя сердита. Пожалуйста, никуда не уходи из дома до моего возвращения – ты наказана!
Бомба поймала маму на углу Буграшев. Домой мама больше не пришла…
Много лет спустя, когда я уже стала стала мамой, я нашла в старой коробе тот самый томик Мопассана. Когда я открыла его, из него выпала мамина записка, последние слова моей мамы. Кстати, книгу я так и не дочитала, хотя и не помню, почему не вернула.
А вот наказание это я несу всю жизнь, чувствуя вину перед мамой, так и не вернувшейся домой…
 

-Борис, а что такого особенного в вашем Израиле?
— вопрос, конечно, интересный. Но, как настоящий еврей, я отвечу вопросом на вопрос. Готовы?
— Готов, — с улыбкой.
— Вы знаете, когда был создан Израиль? Сколько войн прошел? Знаете, как зовут израильских правителей прошлого, как зовут настоящих? Знаете, что было придумано в Израиле? Что еврейский народ дал человечеству?
— да, — и дальше турист более-неменее точно отвечает на мои вопросы.
Группа притихла в ожидании кульминации.
— А Вы знаете, какое население в Израиле и какие у него размеры?
И на эти вопросы турист смог ответить.
— а теперь, ответьте мне — какое население в Китае?
— ну около двух миллиардов!
— а Вы можете сказать, когда был создан Китай, как звали его правителей и как зовут нынешнего? Что дал Китай человечеству?
После некоторой тишины кто-то из группы робко вспомнил Мао… И это после перечисления вперемежку Голды Меир, Давида и Соломона, Моше Даяна, Бен Гуриона и Биби. А также упоминания про помидорки шерри, систему ирригации, Иисуса и половины нобелевских лауреатов.
А я молчал. Молчал самым наглым образом. Хотя, подозреваю, что моя физиономия в этот момент больше всего напоминала физиономию кота, обьевшегося сметаной.
— я понял Вас, Борис! И Вы не подумайте — я и так очень уважаю ваш народ и вашу страну. А теперь так вообще…
Два миллиарда китайцев, а кроме барахла дешевого ничего делать не могут.

ПС: да я знаю и про бумагу и про компас… Но помидорки шерри вкуснее бумаги. Да и роднее