Обычно я пытаюсь выполнить то, что обещаю своим читателям. Получается, конечно, не всегда, но я честно пытаюсь. Вот и сейчас хочется ответить на изумленные вопросы моих читателей.
Не многие из нас, многократно проходивших по тель-авивской улице Алленби, обращали внимание на этот старый, выцветший от солнца постер в пыльном окне.
Не многие, но не я. Вот об этом и пойдет рассказ.
Когда я писал предыдущий пост, в голове вертелось что-то еще, связанное с Тель-Авивом и с Меиром Лански. Но пост был дописан, мне он казался вполне завершенным, и я так и не вспомнил, что же такое не давало мне покоя.
После публикации прошло несколько дней, и вдруг меня осенило… Видимо, мой день рождения и обязательные при этом потребления стимулирующих жидкостей, вымыли из пластов ненужного в моей голове то, о чем я безрезультатно силился вспомнить.
Было это давно, лет 12-15 назад. Мой хороший знакомый, тельавивский фотограф дядя Миша, о котором я уже неоднократно рассказывал, помогал мне в знакомстве с "непечатным" Тель-Авивом. Это помощь заключалась, прежде всего, в том, что он водил меня по злачным местам города, рассказывая об этих "достопримечательностях" и знакомя с людьми. Так он привел в бар, который назывался "Лански", находившийся рядом со зданием "Мигдаль Шалом Майер".
Весной 1972-го года в израильской опере снова давали "Самсона и Далилу" в постановке Эдис де Филип. Снова, потому, что на сцене Тель-Авива эта опера не шла с 1965-го года.
Любая новая постановка в опере – это настоящее событие. И уж тем более опера на еврейскую тему, о легендарном герое еврейского народа. Событие такого масштаба привлекает внимание не только "местных" любителей оперного искусства – в Тель-Авив прибыло много гостей из- за границы. Гостиницы были полны, на улицах города фланировало множество нарядно одетых людей, повсюду была слышна иностранная речь. Немногочисленные кафе и рестораны Тель-Авива были полны посетителей (хотя это скорее правило, чем исключение, вне всякой связи с оперными постановками).
"Дельфин", что на пересечении улиц Бен Иегуда и Шалом Алейхем, тоже не был исключением. Этот бар (который часто называли рестораном), был местом известным и популярным в определенных кругах. Попасть туда было совсем не просто, но свободных мест все равно не было.
В тот весенний вечер в "Дельфине" все было, как обычно. У дверей стоял "Голди", Аарон Гольдман, ветеран "ЛЕХИ", подрабатывающий утром на пляже спасателем и по вечерам исполняющий обязанности щвейцара-вышибалы. Он был как всегда молчалив, внимательно оглядывая каждого, подходящего к дверям бара. Его взгляд был красноречивее любой вывески, "батланим"* издали осознавали, что в этом баре им делать нечего. В тоже время, безошибочно выделяя в толпе прохожих "солидных" людей, Голди улыбался им краешком губ, словно показывая, что этим людям в "Дельфине" будут рады.
…тук слева, тук – справа. Крик радости, вопль поражения.
Тук слева, тук справа. Тяжелый черный мячик с трудом рассекает липкий тель-авивский воздух. Воздух этот тяжел и плотен, кажется, что его можно резать на ломти, как слегка подтаевшее мороженное.
На палубе пляжа только самые сильные. Им все равно, что происходит вокруг.
Жизнь этих двух великих людей напрямую связана с Тель Авивом. Хотя ни один из не является евреем, но… Один в Тель-Авиве делал первые шаги на профессиональной сцене, семья второго создавалась в Яффо, в Яффо родился его отец.
О них обоих я часто рассказываю на своих экскурсиях, но сейчас появилась возможность предоставить слово им самим.
Перед нами великий тенор Пласидо Доминго и великий актер Питер Устинов в одном интервью:
Мой любимый фотоаппарат «Зенит», отправленный контейнером из Советского Союза, добрался до меня спустя год. Контейнер был проломан в нескольких местах, а в фотоаппарате поселилась плесень. Тогда я еще не понимал, что плесень в объективе — это почти смертный приговор ему. Я даже отснял одну пленку (да, да… раньше снимали на пленку) и отдал ее на проявку в небольшой фотомагазин, коих в начале 90-х было великое множество на улице Алленби. Через пару дней я пришел за фотографиями, и мой «Зенит» болтался у меня на плече. Конечно же, все без исключения фотографии были безнадежно испорчены.
— Дерьмо твой аппарат, — сказал мне продавец.
— Зато снимки с эффектами, — рассмеялся какой-то мужик, стоявший рядом с прилавком, — можно? Не дожидаясь разрешения, он взял из моих рук пачку фотографий и начал рассматривать.
Курс журналистики. который я закончил, кроме определенных знаний, принес мне новые интересные знакомства. Причем зачастую, это были знакомства с людьми, с которыми в повседневной жизни мне встретиться было бы довольно трудно. А тут, благодаря руководителю курса Ноаху Альпрерину, я имел возможность не только познакомиться, но и “допросить” своих собеседников. Ноах учил нас, что домашнее задание это, конечно, очень хорошо, что надо знать о своем будущем собеседнике. Но само интервью планировать не стоит – и тогда оно получится интереснее, если суметь “разговорить” собеседника. А в качестве собеседников Ноах приглашал совсем не простых людей. И вот, как-то накануне очередного “дня интервью” Ноах поинтересовался, насколько хорошо я владею английским. Как раз в это время в Газе “гостил” Джимми Картер, я, зная неограниченные возможности Ноаха Альперина, предположил, что именно его он и хочет пригласить мне в качестве подопытного кролика (в голове уже закрутились мысли, как можно обыграть подопытного кролика и историю с кроликом Картера). Но, подумав, я сказал Ноаху, что если он собирается позвать Картера, мне бы не хотелось с ним беседовать. На что Ноах рассмеялся и пообещал, что я буду брать интервью у человека, в которого влюблюсь с первой минуты. И как всегда, Ноах оказался прав.
“…и стоит на эстраде Алеша, Израиля русский солдат!” (с)
Известную фразу, вынесенную мною в заголовок сегодняшнего поста, многие считают собственным девизом. (ав иуди ве эм16 – игра слов – папа еврей и мама винтовка М16). Такой уж у нас в стране консенсус сложился. Я ее впервые услышал лет 15 назад от своего хорошего приятеля-израильтянина. Обсуждая с ним проблему солдат ЦАХАЛа у которых мамы – не еврейки, я поспешил с выводом, что это еще одна деталь нашей алии 90-х. На что мой приятель поспешил заверить меня, что этот нонсенс возник еще в первые дни существования Израиля. Служить в армии такой солдат может, погибнуть за свою страну (не дай Б..г) может, а вот быть похороненным на обычном кладбище – ни за что!
В 1952-м году тель-авивский зоопарк приобрел у венских коллег взрослую самку леопарда. Чивата (так ее звали) отличалась на редкость несговорчивым характером, много раз нападала на служащих зоопарка в Вене, и поэтому, скорее всего, ее и было решено продать. Отправляя животное в Тель-Авив, ветеринар не рассчитал точно дозу снотворного и вколол слишком много. К Нафтали Ротшильду Чивата попала уже умирающей. Ветеринар тель-авивского зоопарка, Хаим Горовиц, осмотрев ее, сказал, что шансов нет, и милосерднее будет усыпить животное. Но Нафтали не согласился с выводом доктора.
А доводилось ли вам, друзья, встречать на тель-авивских улицах льва? Нет, не каменного, с облупившейся краской, стоящего возле дома Меира Гицеля Шапира. И не ярко красного пластмассового, охраняющего въезд на стоянку Муграби. Настоящего живого льва?
«Нет, этого не может быть», — скажете вы.
«Тель-Авив, конечно сумасшедший город, но, все-таки, не настолько» — с улыбкой ответит кто-то другой.
1-е сентября 1951-го года запомнилось многим жителям Тель-Авива. И не только потому, что в этот день они пошли «в первый раз в первый класс». В этот день многие жители города, проживающие или работающие в его южной части, впервые увидели льва, да еще и свободно бегающего по улицам.
Я живу в Тель-Авиве! 