Метка: записки на салфетках

Так получилось, что у меня теперь много свободного времени.   Пока что я пытаюсь этим наслаждаться, благо боли не сильно меня донимают. Среди прочего, я, наконец то, пытаюсь навести порядок в своих записках на салфетках. Те, кто знаком со мной поближе, знают, что это не только название моего блога, но и действительно моя странность — я люблю писать записывать свои впечатления чернильной ручкой на салфетках.  На салфетках, потому что пишу обычно в кафе. И вот "расшифровка" очередной салфетки.
Рим, небольшое кафе "Tazza e cucchiaio" на улице Санта Джованна де Арко, в нескольких шагах от Пьяца Навона. Дождь.
В кафе с десяток столиков, большинство из них пустуют. Не очень молодой официант кругами обходит пустые столики, смахивая несуществующие крошки. Из динамиков звучит "Лакримоза"..  И я в очередной раз удивляюсь итальянцам, "Лакримоза" в кафе?!
Неожиданно я обращаю внимание на то, что "ожившие" посетители смотрят куда-то вглубь, у меня за спиной. И я тоже оборачиваюсь. Возле одного из столиков на коленях стоит молодой человек и протягивает сидящей за столом девушке бархатную коробочку.
Вот что бы вы не говорили, а я уверен, что итальянцы и израильтяне очень похожи!  Предлагать руку и сердце под такую мелодию — это нужно быть большим оригиналом!
Кофе я там тоже пил — весьма приличный и точно без "амстердамских" добавок.

Она была большой, очень большой. Как Большой театр

В полупустом тель-авивском кафе, возвышаясь над тарелкой с недоеденным пирожным, она бросалась в глаза, как кошка в корзинке с мышами

Взгляд ее был охотничьим. Ясно было, что она тут не ради кофе и даже не ради пирожного. Она тут "по делу".

В ней вообще было много театрального. Даже малиновая блуза с синими отворотами и тяжелыми золотыми пуговицами, своими складками напоминала театральный занавес. Кроме меня, на это обратил внимание и худенький бармен. Он сместился в угол стойки, словно в партер, ожидая, когда начнется представление и занавес, наконец, распахнется.

Периодически ее голова совершала полукруг, как  пулемет на турели, оглядывая пространство кафе. Стрелять было не в кого.

Я прятался за экраном своего компьютера, несколько парочек, сидящих по углам, явно не интересовались этим видом "театрального искусства".

Не повезло бармену…  Народная мудрость давно гласит, что за любопытство нужно платить! Обычно валютой в этом торговом процессе служит нос, что в данной ситуации навело меня на грустные мысли об одном заболевании, посланном нам Венерой.

Итак, не повезло бармену. Она поманила его пальцем, грозно сверкая алым лаком ногтя, похожего скорее на холодное оружие, чем на украшение. Бармен в робкой надежде кинул долгий взгляд на двери кафе – НИКОГО! Ни одного спасительного клиента.

Вы когда-нибудь видели, как мышь идет прямо в пасть к змее, увлекаемая ее гипнотическим взглядом? Я видел! Точнее – сейчас увидел. Я еще ниже присел, выглядывая из-за экрана, как из-за амбразуры. Бармен шел, на ходу стирая тряпкой несуществующие пятна на барной стойке. Его взгляд, обращенный к посетителям, умолял: »Спасите наши души!» Но…  все были либо заняты своими делами, либо как я – увлечены наблюдением. Я чувствовал, что близится начало спектакля.

Кончиком алого ногтя она указала ему на место рядом с собой. Наивный, он еще попытался отодвинуть стул, стоявший напротив, но взгляд «спаренного пулемета» поставил большую точку на его жалких попытках. Он сел рядом с ней, и мне кажется, что Бруно Ноланец поднимался на костер с куда более счастливым выражением глаз.

Их разговор я, конечно, слышать не мог. Жобим пел свою «Девушку из Ипанемы» и я отвлекся. После Жобима из динамиков потек плач бандонеона Пьяцоллы. Я даже отметил про себя качественный подбор музыки в этот вечер.

А события «на поле боя» развивались весьма ускоренно. Она уже писала что-то на салфетке, и я был уверен, что это не «записки на салфетках», а ее номер телефона.

Схватив салфетку, словно парашют, он вскочил и побежал к стойке. Уже у самой кассы он показал ей жестом, что все, что она съела и выпила – за его счет. Наивный мальчик рассчитывал откупиться. Но мышь не может откупиться от змеи. Особенно – от змеи голодной.

А на улице все никак не прекращался дождь. И тогда, окинув рентгеновским взглядом интерьер кафе, она встала.

Несколько лет назад в Гамбурге я видел Queen Mary 2….

Что вам сказать… ее проход по залу был более величественен. И тут с высоты своего роста она увидела меня. И направилась в мою сторону, словно неизбежность поимки ОБХСС расхитителей соцсобственности.

—       Ты куришь трубку? – спросила она на иврите, вздернув брови домиком.

—       Вам зажигалку? – ответил я на русском. (Спасибо тебе, о великий и могучий!)

—       Мммм….  Ты говоришь по-английски? – продолжала она блиц-опрос на иврите.

—       Я говорю по-русски! – оседлал я спасительного конька.

Турель пулемета снова описала круг по залу. В дверях кухни стояла официантка, на груди которой красовался баджик с именем «Оксана». Алый коготь выманил Оксану из ее убежища – спроси его, говорит ли он по-английски?

—       Солнце мое, — скажи ей, что я говорю только по-русски, что я женат, коммунист, скажи ей все, что хочешь… Пусть уходит.

Оксана, с трудом сдержав улыбку, объяснила ей, что «не обломится».

Грустно она отошла на шаг. Постояла, подумала. И в ход был пущен «резерв Ставки Главнокомандующего». Она развернулась вполоборота, взвизгнув высоченными шпильками своих рыбацких, выше колен, сапог, и медленно, очень медленно расстегнула верхнюю пуговицу своей блузы.

Вот оно! Большой театр в действии. Представление начинается. Оксана дернула бармена за рукав, парочка, сидевшая наискосок от меня, замерла с ложками на полдороге ко рту. Неужели «занавес» сейчас откроется?

Не началось! Зритель был не тот. А тот, на кого это представление было рассчитано, не проявил должного интереса. В мой адрес шепотом было процежено ивритское слово, определившее меня в лагерь определенных меньшинств. Ну и что, зато я остался жив и с носом, что весьма не плохо в данной ситуации.

Мне нужно было идти. Я очень хотел посмотреть, как события будут развиваться дальше, но я же «женат, коммунист и тд». Я смел в сумку компьютер, трубку, табак, и ушел. Без аплодисментов и без цветов, ушел в середине спектакля, как неблагодарный зритель.

(фото только для наглядности)

Зато с носом!

Как я уже говорил, окончание одной истории очень часто бывает началом другой. Именно так и случилось со Стефаном Брауном.

Злые языки, которые называли Стефана Брауна за глаза «Люцифером в мехах» даже не подозревали, насколько пророческим окажется это прозвище.  Запомните его, друзья мои – мы еще к нему вернемся.

Итак, меховой салон закрылся. Уж не знаю, скольким песцам и лисам это спасло жизнь, но тель-авивские модницы точно обеднели.

(далее…)

Обычно я пытаюсь выполнить то, что обещаю своим читателям. Получается, конечно, не всегда, но я честно пытаюсь. Вот и сейчас хочется ответить на изумленные вопросы моих читателей.

Не многие из нас, многократно проходивших по тель-авивской улице Алленби, обращали внимание на этот старый, выцветший от солнца постер в пыльном окне. 

Не многие, но не я. Вот об этом и пойдет рассказ.

(далее…)

              Весной 1972-го года в израильской опере снова давали "Самсона и Далилу" в постановке Эдис де Филип. Снова, потому, что на сцене Тель-Авива эта опера не шла с 1965-го года.

                Любая новая постановка в опере – это настоящее событие.  И уж тем более опера на еврейскую тему, о легендарном герое еврейского народа.  Событие такого масштаба привлекает внимание не только "местных" любителей оперного искусства – в Тель-Авив прибыло много гостей из- за границы. Гостиницы были полны,  на улицах города фланировало множество нарядно одетых людей, повсюду была слышна иностранная речь. Немногочисленные кафе и рестораны Тель-Авива были полны посетителей (хотя это скорее правило, чем исключение, вне всякой связи с оперными постановками).

                "Дельфин", что на пересечении улиц Бен Иегуда и Шалом Алейхем, тоже не был исключением.  Этот бар (который часто называли рестораном), был местом известным и популярным в определенных кругах. Попасть туда было совсем не просто, но свободных мест все равно не было.

                В тот весенний вечер в "Дельфине" все было, как обычно. У дверей стоял "Голди",  Аарон Гольдман, ветеран "ЛЕХИ", подрабатывающий утром на пляже спасателем и по вечерам исполняющий обязанности щвейцара-вышибалы. Он был как всегда молчалив, внимательно оглядывая каждого, подходящего к дверям бара.  Его взгляд был красноречивее любой вывески,  "батланим"* издали осознавали, что в этом баре им делать нечего. В тоже время, безошибочно выделяя в толпе прохожих "солидных" людей, Голди улыбался им краешком губ, словно показывая, что этим людям в "Дельфине" будут рады.

(далее…)

…и не было ничего.  Не было ни света, ни тьмы, не было никаких тоннелей.  Не было полета, не было никаких звуков. И не было ничего. НИ-ЧЕ-ГО!

Я даже не знаю, был ли я. Не знаю, стоял ли я, или лежал.

Нет, я все-таки был, раз я видел эту пустоту. Ха, здорово сказал – "видел пустоту"…  и слышал тишину.

А еще работала мысль. Словно сигнальный огонек, в глубине мозга била мысль. Как фильм на видеомагнитофоне,  я стал откручивать события назад, виток за витком, мгновенье за мгновением.

И был взрыв. И меня, сидевшего на крыше

(далее…)

Джала опустился на одно колено и сказал дрожащим голосом:

• Я не богатый человек и кроме руки и сердца, мне нечего тебе предложить! Зато это я могу отдать тебе навсегда! – эти слова он сказал на французском, на том самом языке, который больше всего подходит именно для таких слов.

Нельзя сказать, что для Аглаи эти слова стали неожиданностью.

(далее…)

Я понимаю, что заинтриговал всех, ну, или почти всех своих читателей началом этой истории. Не хочется разочаровывать, поэтому я продолжаю свой рассказ.

            В доме-«Пагоде» всегда были цветы. И не смотря на то, что никакой явочной квартиры в здании не было, и профессор Плейшнер в окно не прыгал, горшками с цветами были уставлены все подоконники третьего этажа.

(далее…)

                                                                    Истории домов ничего не стоят

                                                                      без историй людей, без историй тех

                                                                      кто эти дома строил и кто в них жил!

                                                                                                                      Б.Б.

(далее…)

Мой любимый фотоаппарат «Зенит», отправленный контейнером из Советского Союза, добрался до меня спустя год. Контейнер был проломан в нескольких местах, а в фотоаппарате поселилась плесень. Тогда я еще не понимал, что плесень в объективе — это почти смертный приговор ему. Я даже отснял одну пленку (да, да… раньше снимали на пленку) и отдал ее на проявку в небольшой фотомагазин, коих в начале 90-х было великое множество на улице Алленби. Через пару дней я пришел за фотографиями, и мой «Зенит» болтался у меня на плече. Конечно же, все без исключения фотографии были безнадежно испорчены.

— Дерьмо твой аппарат, — сказал мне продавец.

— Зато снимки с эффектами, — рассмеялся какой-то мужик, стоявший рядом с прилавком, — можно? Не дожидаясь разрешения, он взял из моих рук пачку фотографий и начал рассматривать.

(далее…)