Метка: записки на салфетках

Эту историю я уже как-то рассказывал много лет назад.  Но именно сегодня она неожиданно получила свое продолжение.
У меня сегодня был нелегкий день, я бы даже сказал, день разочарований. Один из тех дней, когда хочется затеряться в толпе. Может быть где-нибудь в Париже или в Макао мне бы это и удалось, но никак ни в Яффо. В Яффо меня знают даже кошки, в Яффо со мной здороваются вороны. Единственное место в Яффо, где я могу остаться сам с собой (в редких случаях) — это Блошиный рынок.   Сейчас там особенно пусто, и, закончив работу, я отправился туда.  Где еще можно отдаться ностальгии, как не среди старых вещей?
И вот, перебирая старые пластинки у одного из торговцев, я наткнулся на потрепанный конверт. Почему-то этот диск мне показался знакомым, хотя я точно знал — среди моих пластинок такой нет!  Я постоял и вспомнил эту историю! И теперь она, эта история, этот старик и его "полячка" стали для меня намного ближе.   А пластинку я купил… (далее…)

Когда мне было 15 лет
Я был наивным рыжим мальчиком
Я верил, что капля никотина убивает лошадь
А стакан водки может убить меня
Я любил всех девушек в мире
И спал на скрипучем диване

Через год я стал умнее
Я понял, что лошади не курят
И что стакан водки – это только начало
Я любил всех девушек в мире
И иногда на скрипучем диване

Еще через пять перевернулся мир
Я сам закурил, как лошадь!
Я узнал, что спирт это лучше водки,
И что иногда важнее девушек
Просто выспаться
Даже на скрипучем диване

Прошло еще тридцать лет
Я курю иногда свою трубку
Я пью только виски
Которому много лет
И очень скучаю по юности
Особенно по скрипучему дивану.

Иллюстрация — Ренато Гуттузо "Буги-Вуги"

Часть 2. Продолжение без окончания

Наверное, вы обратили внимание на небольшую неточность в первой части моего рассказа.  Вроде бы беседа проходила с уроженцем Северной Африки, а рассказ о Варшаве. Вот как раз вторая часть и должна ответить на этот и другие вопросы.
Старый сапожник, к которому я подошел, оказался не таким уж и старым. Звали его Цахи, и он, как уже было сказано выше, был родом из Туниса. Поэтому, когда я подошел к его мастерской и, после небольшого вступления о погоде и ценах на фалафель, попросил рассказать любую историю о Холокосте, молоток в его руке нервно задрожал.
— Ты же не издеваться надо мной пришел? – спросил Цахи, явно сожалея, что теряет собеседника.
— Нет конечно, — ответил я – извини, что тебе так показалось. Но я думаю, что у каждого еврея, будь он из Польши или из Туниса, должна быть своя история о Холокосте.
Цахи задумался…  Он молчал минут пять. Потом он сказал, что я не по годам мудрый. Ну, откуда ему было знать, что я всего лишь повторил слова своего учителя. И Цахи заговорил. Он рассказал о своей службе в армии Израиля, о битве за Наблус в шестидневной войне, в которой он за один день из рядового стал командиром роты. Но я ожидал…  Иногда для журналиста (если это не очень громко сказано о том, чем я занимаюсь), терпение так же важно, как и для сидящего в засаде снайпера. И дальнейший рассказ Цахи я привожу от первого лица, потому, что это будет правильно. Так мне кажется. (далее…)

      Я, конечно, мог бы просто пожелать всем доброй записи в Книге Жизни, как это и принято у евреев.  Но тогда это был бы не я. А вот рассказать историю, которая связана с Судным днем, с этим самым необычным днем в еврейском календаре – вот это как раз по мне.
      Много лет я проработал на улице Алленби, рядом с бульваром Ротшильд.  Работа у меня была посменная, утренняя смена начиналась в 7 утра, вечерняя – в час дня. На работу я чаще всего ездил на автобусе, из-за отсутствия бесплатной стоянки. Иногда, когда автобус приезжал слишком рано, я выходил возле площади имени Рабина и дальше шел пешком.
      Шел я вдоль улицы Малкей Исраэль, (далее…)

За свою "израильскую" трудовую деятельность, мне пришлось сменить несколько фирм. В одной из них работал очень странный бухгалтер. Был он человеком очень тихим, скромным и неразговорчивым. Возраст? Он всегда выглядел как-то неопределенно. Настолько неопределенно, что ему с одинаковым успехом можно было дать и 30 и 50. На редких собраниях нашей фирмы он тихо садился в угол и что-то писал.
Никто не знал — есть ли у него семья, у него не было друзей, он даже обедал всегда сам. Никогда не ходил ни на какие корпоративы и тд. Но, при всех этих странностях, он прекрасным специалистом в своем деле и начальство закрывало глаза на его маленькие странности.
В один из дней он неожиданно не вышел на работу. Это было очень неожиданно, потому, что никто не помнил, чтобы он болел.
На третий день выяснилось, что он умер. Тихо умер в своей холостяцкой квартире. Просто умер…
Через месяц фирма наняла нового бухгалтера. Им оказалась милая женщина средних лет. Разбирая оставшиеся от предшественника бумаги, она нашла кучу одинаковых блокнотов. Обычные блокноты с белыми листами для рисования. Все они были изрисованы. На всех рисунках — портрет одной и той же женщины. Молодой программистки. Пожалуй, самой красивой девушки в фирме. Одинокой, незамужней. Сотни портретов… Очень красивых портретов, наполненных любовью.
— а он со мной ни разу не заговорил, — сказала она, заливаясь слезами, когда ей принесли эти блокноты.

В эту небывалую жару Тель-Авив тоже меняется. Желто-серое небо, сквозь которое с трудом пробиваются лучи палящего солнца.
Ни облачка, ни малейшего дуновения ветра. Море зеленым стеклом сверкает, словно продолжение тель-авивских небоскребов.
Ни дуновения…
Воздух настолько влажен и плотен, что кажется, что его можно резать ломтиками и как голубое сало класть на хлеб.
Звуки в этом плотном воздухе окутываются ватой. Колокол на яффской церкви звенит глухо, испуганно. Упавшая монетка катится настолько беззвучно, словно боится, что ее услышат и найдут. А если найдут, то обязательно потратят на покупку воды. Эти запотевшие бутылки стали гербом Тель-Авива, а может и всей страны.
Воду предлагают везде. В киосках, в магазинах, в такси. В любимом кафе меня спрашивают — неужели кофе или, все-таки, воду.
От количества выпитой и переработанной человеками воды поднимается уровень моря.
Море. В эту жару и ему лень гонять стада своих барашков. И оно просто лениво лижет песок пляжей и тела туристов.
От жары и лени даже спасатели не орут, как обычно, а говорят приглушенно тихо и громкоговорители разносят их эротичные придыхания по пляжу.
Ни дуновения…
А ведь это еще не конец. Самый ад нам обещают в воскресенье. Вот уж воистину, кто переживет это воскресенье, может считать себя воскресшим.
А я… Я пью горячий кофе и запиваю его теплой газировкой. Я люблю жару, как это ни странно. И люблю Тель-Авив даже в такую жару.
Ни дуновения…

Старый Гюнтер сидел за стойкой своего ресторана, и слушал, как наверху в комнате его дочка играет на пианино. Нет, на самом деле он не столько слушал, сколько думал. Эльза играла для детей аптекаря, а Гюнтер совсем не против был бы заполучить Микаэля в женихи для дочери.
Ингрид, сестра Микаэля, тоже делала вид, что слушала музыку, а на самом деле мечтала о пианино. И хотя она прекрасно знала, что слуха у нее нет, мечты о черном лакированном инструменте никак не покидали ее белокурую головку.
Сама Эльза, продолжая играть на пианино, тоже мечтала. Она мечтала стать великой пианисткой, выступать перед огромными залами, срывая аплодисменты и получая шикарные букеты роз. Но если вдуматься до самой глубины ее мечты, то хотела она вовсе не этого. Ее желания были просты — ей до смерти надоело чистить лук и картошку, резать салаты, мыть сковородки, все то, что Гюнтер называл "помощь по кухне".
И лишь Микаэль ни о чем не мечтал. Он знал, что через четверть часа Эльза прекратит играть и тогда он, отведя по дороге Ингрид домой, сломя голову помчится на тель-авивский пляж, где снова увидит, как полногрудые еврейские девушки играют в волейбол на берегу. И кто знает, может быть в этот раз черноглазая Мириям позволит ему чуть больше, чем слегка обнять ее за плечи.
А Гюнтер все слушал музыку, и мечтал о внуках.
Солнце стояло в зените, было жарко и тень тоже пряталась под крышу. Пивной бокал покрылся испариной, и с каждым глотком становился все легче и легче.
Полдень. Гюнтер тяжело встал и отправился на кухню — скоро на обед придут работники винодельни, за ними подтянутся люди с молочной фермы, а потом и "белые воротнички".
Еще один летний день Сароны. 1933-й год и все еще впереди…