Метка: записки на салфетках

Дождь захватил вечерний город.

Серые тучи, как полчища незванных солдат, надвигались со всех сторон.

Гроза стреляла покруче артобстрела.

Ветер хлестал по стеклам домов падающими струями, словно плеткой.

Ветер наказывал город за излишнюю праздность.

Морские волны набрасывались на город с тыла, рвались в небо, навстречу дождю и ветру.

Волны хотели соединиться с дождем, как соединяются части армии, окружившие врага.

А город войны не хотел и подставлял навстречу дождю распростертые улицы.

Город умнее и опытнее, город видел уже тысячи таких дождей.

Город был хитрее, он претворялся, наивно хлопая глазницами рекламных огней.

Город отдавался дождю, чтобы тот сделал всю грязную работу.

Чтобы умыл улицы и крыши, смыл пыль хамсинов с грязных автомобилей.

Чтобы вылизал камни, а может, даже, и отодрал прилипшую намертво жевательную резинку.

Еще одна война стихии и города, и эта тоже закончится победой города.

Невозможно победить город, у которого есть душа.

(далее…)

… на Дизенгоф надо слушать. Наблюдать, смотреть, и обязательно слушать. Это особая улица, особый мир. Здесь совершенно другой Тель-Авив.
Пятница, утро. Я сижу в обычном кафе, рядом с театром «Лисин» и вслушиваюсь в город. Здесь, на Дизенгоф, время остановилось.
Два старика, сидящие за соседним столиком, беседуют о итальянских бомбах, вспоминают пожар в здании «ЦИМ» в 1966-м, так, как будто это было только вчера и там все еще дымятся остатки строений. Тут же, строя карту из пакетиков сахара, один из них рассказывает второму, что «между Иегуда Халеви и Дизенгоф» в третьем доме справа в подвале он нашел свой первый велосипед и катал на нем свою первую девушку, как «две капли воды» похожую на легендарную тель-авивскую красавицу Лидию Роках. Глотнув кофе, они переключаются с романтики на войну, и тут уже второй старик – «герой романа». Он рассказывает о том, как в 14 лет сел за руль грузовика, возившего хлеб из Яффо в Иерусалим во время войны за освобождение. Ниточки воспоминаний медленно плетутся одна за одной… кофе давно остыл, но они пришли сюда не ради кофе. Здесь для них все еще 49-й год. Здесь они молоды, курчавы и черноволосы, не дрожат руки, не щурятся глаза и девушки еще обращают на них внимание.
Молодой человек за столиком напротив давно отложил в сторону газету с экономическими новостями. И ему, как мне, интересно послушать, окунуться в ту атмосферу, когда с неба падали итальянские бомбы, и ревели не автобусы, а египетские самолеты.
А старики, словно заметив, что их слушают, говорят еще громче. Это нам, молодым, это в диковинку, и они уже сотни раз слышали друг от друга эти рассказы. Перейдя на минуту на идиш, они «снижают громкость», уверенные, что их никто не понимает, обменявшись вопросами о здоровье жен, они снова переходят на громкий иврит.
— Да, раньше барабуния была больше и вкуснее!
— Я помню. Бабушка Влацека жарила их прямо на улице на примусе. (Слово «примус» звучит по-русски, так тепло и знакомо, что я неожиданно чувствую себя причастным к барабунии, бабушке Влацека и те далекие годы стоновятся еще ближе)
— Смотри, смотри, у этой «мейдале» (девочки) брюки сейчас совсем упадут.
— Ха, не упадут, ты посмотри какие у нее «пульки» (бедра). Там и остановятся, — довольные своей шуткой, они долго смеются, кашляют, снова пьют остывший кофе, провожая взглядом крутобедрую брюнетку.
Возникает пауза, в глазах стариков появляется налет грусти и я прекрасно понимаю, о чем они сейчас думают. Вспоминается известное стихотворение Эдуарда Асадова «В землянке»
Приходит официантка и привычным движением меняет пепельницу на моем столе – старики, видя это, смеются. В отличии от официантки они видят, что я курю трубку и снова переходят на идиш. Понимая их через слово, я все-таки догадываюсь, что теперь речь идет обо мне – компьютер и на идише называется компьютером. Несколько фраз о том, что же я делаю с компьютером в кафе, и снова пауза, и потом снова воспоминания. Поговорив немного о том, что и армия теперь не такая, как раньше, и молодежь не такая…. и все теперь быстрее, машины, дела, отношения и даже интернет.
Я знаком подзываю официантку, не желая мешать этим воспоминаниям, расчитываюсь и выхожу на шумную Дизенгоф. У меня есть еще полчаса, погулять, понаблюдать, «леиздангеф», как говорят те, кто проводит свою жизнь на этой улице, самой тель-авивской улице Тель-Авива.

     Море тоже любит Тель-Авив. Ласково гладит волнами его пляжи, словно кошка, облизывающая своих котят. Воздух дрожит от жары. Стрелка старого термометра за окном показывает минус 10 градусов — ушла на второй круг. Кто же виноват, что воронежский завод измерительных приборов (так на шкале написано) не расчитывал на +35 в тени и под 50 на солнце.
    Пляж Фришман забит людьми, впрочем, как и все остальные пляжи страны. Но жара плавит все, нервы и крики…  даже спасатели почти не кричат — все равно никто не заплывает далеко. Люди просто стоят по плечи в воде, спасая от солнца животы и спины.
   Бумажка, оброненная официанткой, падать не хочет — так и  парит лениво в воздухе, удерживаемая горячим дыханием раскаленного песка.
Тепло…   холодное пиво нагревается быстрее, чем его приносят официанты. Делаешь глоток и слепнешь…  очки запотевают. На вопрос о кофе официант предлагает лишь два вида — со льдом или с мороженным.  Холодный арбуз закончился еще в 9 утра.
  А детям все равно…   Как лягушата, они плещутся на стыке двух стихий — воды и песка.
   Торговец мороженным ходит молча, в надежде, что кто-то его сам позовет. У него уже нет сил на шутки и прибаутки, допекло.
   Тепло…   А мне хорошо, я колесю по Тель-Авиву и думаю — где бы поставить памятник Уиллису Карриеру?

     Говорят, что этот город никогда не спит. Но если выйти на его улицы в пятницу, часов в 5 вечера, при 30-градусной жаре и влажности почти 90 процентов, можно увидеть иной Тель-Авив.
     Алленби вымирает…   Исчезают толпы неутомимых покупателей, безногие нищие, подпирающие банки, вдруг выздоравливают и убегают по домам. Исчезают негры, развозящие рулоны тканей. Исчезают таксисты и продавцы шуармы. Редкие пенсионеры с сумками на колесах спешат в сторону Кармелит, в тщетной надежде успеть на последний автобус. Остаются запахи, коими всегда богата эта улица и неожиданная тишина.
  Бульвар Ротшильд…   Ленивые "выгульщики" собак с ленивыми собаками переползают от тени одного фикуса к другому. Группы беременных дамочек, занимающихся спортивной ходьбой, поражают подвижностью частей тела…  разных…  и мокрыми спинами, как гарлемские баскетболисты.  У киоска возле Нахмани несколько велосипедистов, свалив в кучу своих железных коней, пьют странные коктейли, похожие на пену из огнетушителя. Из "Тив-Тама" вырыывается пара — ей за 40, ему под 20. В руках шампанское, мороженное и какие-то фрукты. Кому-то сегодня повезет.  Полицейский патруль неспеша кружит по бульвару, от "Эль-Гаучо" до "Стуцци", но совсем не похоже, чтобы им хотелось аргентинского стейка или итальянской пиццы. Просто тут приятней, чем в других районах города. 
   Возле забора у театра "Габима" таксист справляет малую нужду…  Приобщается к культуре?  Судя по его внешнему виду — он еще никогда не был так близок к театру.
   Бульвар Хен пуст, словно снимают кино о войне. Хотя рядом — на Ибн-Гвироль, еще гуляют папы с колясками. Видимо ждут, когда жены закончат уборку.
  На Кинг-Джордж последние продавцы рынка Бецалель с сожалением осматривают то, что не удалось продать…  Выкидывать жалко, прийдется еще раз все это тащить сюда. В стороне дежурят арабчата из Яффо в надежде, что продавцам все-таки будет лень грузить свое барахло. 
   И только набережная как всегда подтверждает девиз этого города…  города, который никогда не спит.ар

Ночь… Звонок… Тревожный голос… Джинсы, майка… Бля, ну где левый носок? Они что, живые? Расползаются? А … с ними. Кроссовки. Сотовый в левом кармане, ключи в правом. Что-то еще? Бутылка воды, бутылка водки — это никогда не мешает.
Черная пустынная дорога. Джаз на «Радио 88″… а то уеду. В канаву. Зеленые огни на минаретах, присудливая вязь арабской непонятности по сторонам. Непонятности-неприятности. Где-то здесь … надеюсь.
Вот. Сообразили выключить свет и радио. Ей — водки, ему — воды, он нужен в сознании. Губы дрожат, плачет. Я ее понимаю — тот еще атракцион. Все, собрались. Он переднее, я — заднее. В темноте, на ощупь. Не ори — я знаю, что больно.. ключем по пальцам. Это тебе не клавиши, это — «пацанский» инструмент, колесный ключ.
Ок, дырявые колеса на заднее седение, дома уложишь. Что?? Испачкаем? Не смеши — грязь смывается легче, чем кровь…
Двинулись.
Черная пустынная дорога. Джаз…
Дома.
Джинсы, майка.. на пол, завтра уберу, хотя уже сегодня. И под одеяло.. теплый бочок.
— Ты куда ходил, милый, — теплый сонный голос…
— На кухню… пил. Спи, милая!
Вот так! Дружба!!!

Меня уже несколько раз спрашивали — почему я не публикую фотографии тех мест и объектов, о которых рассказываю. Когда-то я пытался это делать. Но… публикация чужих фотографий мне показалась не этичной, оставалось самому делать фотографии. Я сделал несколько попыток, но, как оказалось, мой взгляд не всегда совпадал со взглядом других. Вот и получалось, что иногда люди были разочарованы или наооборот — приятно удивлены. В конце концов я принял решение — не будет фотографий в моих рассказах. Если кто-то заинтересуется прочитанным — он просто прийдет на экскурсию!! Ну, а для ленивых я оставляю фотогаллерею и без комментариев.