Метка: дядя Миша

Когда я впервые услышал эту песню, то был уверен, что она должна стать гимном многих религиозных израильтян. А как же еще, ведь главный вопрос песни — почему не приходит Мессия! Но прослушав текст раз за разом и наблюдая за рекацией слушателей на слова, я еще раз убедился, что понимать слова это еще не значит понимать язык!
Да и вообще — услышать такие от слова от Шалома Ханоха, после его песен "В баре", "Новая машина" было довольно неожиданно.

 Но к моему удивлению, песню эту пели не те и не там, где было органично ее услышать.  Не знаю, долго ли я бы думал над словами, если бы не мой старый знакомый дядя Миша!
— ты что, пацан, не знаешь, кто такой Машиях? И ты еще называешь себя "исследователь истории Тель-Авива"? — иронично продернул меня дядя Миша.
— дядь Миша, мы в советских школах изучали марксизм-ленинизм, а не талмуд! — огрызнулся я.
Дядя Миша расхохотался! И потом конечно рассказал мне, что Машиях — это прозвище одного из самых легендарных яффских диллеров, торговцев наркотиками. И что для VIP клиентов он всегда делал исключение и сам привозил волшебный "ливанский снег" — кокаин! Собственно об этом и песня. 
На сегодня — все!
* Машиях — мессия на иврите

“стрелка” на “вилке”– окончание. (история паба “Кибенимать”)

И все-таки "Кибенимать" был самым обычным пабом. Одним из тех немногих, которые принято называть "шхунати" – то есть паб небольшого квартала, соседский. В Израиле такие пабы довольно редки, но этот был именно таким. Вечерами в нем собирались "мусахники" – слесари из многочисленных близлежащих гаражей по обслуживанию мотоциклов и мотороллеров. После смены сюда часто заходили полицейские из участка, располагавшегося через дорогу. А там, где много полицейских всегда много… правильно! Журналистов! Здесь обсуждались последние происшествия, здесь журналисты, а иногда и авто-слесари, учили полицейских, как правильно надо ловить преступников. Зачастую, за соседними столиками сидели те самые преступники, которых "учились" ловить полицейские, дожидаясь, когда последние, наконец, "устанут" их ловить и сядут поговорить. За те несколько раз, что я там побывал, никаких эксцессов не случалось. Все уживались вполне мирно, подшучивая друг над другом, перебрасываясь непонятными мне словами и жестами.

(далее…)

Внимание — в тексте встречается ненормативная лексика.

Ох, как давно это было… Иногда я очень удивляюсь странным особенностям человеческой памяти, которая сама отфильтровывает, сама решает, что ей помнить, а что – забыть. И вдруг выдаёт, как на блюдечке с голубой каемочкой то, что казалось давно канувшим в лету, да еще и с такими деталями, словно это не крупицы забытого, а кадры документального фильма. Фильма, главным героем которого являешься ты сам.

Лет двадцать назад так уж сложились перипетии моей олимовской* жизни, что пришлось мне некоторое время порулить баранку такси. Работал я на станции «Мониет ХаБурса» на алмазной бирже в Рамат-Гане. (Когда-нибудь я окончательно осмелею и обнаглею и расскажу и об этом, далеко не самом скучном эпизоде моей жизни.)

(далее…)

Дядя Миша был фотографом. Вполне обычным уличным фотографом — знаете, из тех, кто снимал на улицах и давал билетик с адресом мастерской. Я видел его снимки, и при всем моем глубочайшем к нему уважении, они были обычными. Не шедевры фотографии.

Необычным был сам дядя Миша, необычным, как артист, а не как фотограф. Он ходил по улицам города и снимал людей. Причем «снимал» и в прямом и в переносном смысле этого слова.

(далее…)

Мой любимый фотоаппарат «Зенит», отправленный контейнером из Советского Союза, добрался до меня спустя год. Контейнер был проломан в нескольких местах, а в фотоаппарате поселилась плесень. Тогда я еще не понимал, что плесень в объективе — это почти смертный приговор ему. Я даже отснял одну пленку (да, да… раньше снимали на пленку) и отдал ее на проявку в небольшой фотомагазин, коих в начале 90-х было великое множество на улице Алленби. Через пару дней я пришел за фотографиями, и мой «Зенит» болтался у меня на плече. Конечно же, все без исключения фотографии были безнадежно испорчены.

— Дерьмо твой аппарат, — сказал мне продавец.

— Зато снимки с эффектами, — рассмеялся какой-то мужик, стоявший рядом с прилавком, — можно? Не дожидаясь разрешения, он взял из моих рук пачку фотографий и начал рассматривать.

(далее…)

Болгарский военный катер «Борис» представлял собой угнанную в конце 19-го века  французскую (или итальянскую) большую моторную лодку. Ее обшили металлом, оборудовали электричеством и даже в конце 20-х годов (20-го века) поменяли двигатель.

К началу 40-х годов эта «гордость» болгарского военно-морского флота представляла собой изъеденное ржавчиной и жуками плавсредство, которое не могло ни плавать, ни воевать. И тогда его отправили на ремонт в Советский Союз. Во Францию болгары боялись его посылать – во-первых далеко, мог «Борис» и утонуть по дороге, а во-вторых могли французы вспомнить «откуда у попа собака» и катер забрать.

(далее…)

(далее…)

Моим первым экскурсоводом по Тель-Авиву был старый фотограф  дядя Миша. Старый – и как Миша и как фотограф. Бывший одессит, ныне проживавший на улице Ха-Яркон, в ветхом доме с видом на море. Хотя, если быть совсем честным, на море в квартире дяди Миши выходила только кухня. Стол, застеленный клеенкой со следами чайника и сигарет и все остальное на расстоянии вытянутой руки – чтобы не вставать. Как там…  в детстве.

— Это тебе не Молдавия, – говорил мне дядя Миша, — в Израиле вино или дорогое или дерьмовое. И мы отправлялись в очередной бар, где в лучшем случае был Хайнекен. Ах да, тогда еще в израильских пабах было американское пиво Миллер, в золотых баночках.

(далее…)