Рубрика: Uncategorized

Отвечая на вопросы, хочу сообщить, что новый цикл прогулок по Тель-Авиву начнется в конце февраля 2008-го года. В него войдут как и все старые маршруты, так и новые, впервые появившиеся в уходящем году. Кроме того, я надеюсь предложить вашему вниманию и совсем новые маршруты — в моих планах Флорентин.           Параллельно, я продолжаю работать и над новым циклом радиопередач, посвященных истории Тель-Авива, который как и прежний, выйдет на «Первом Радио» 89.1 FM.    Я с удовольствием выслушаю ваши замечания и предложения, связанные как с моими экскурсиями, так и с радиопередачами.                                                                                          ПС: Большое спасибо всем за поздравления и с наступающим Новым Годом! 

Старое тель-авивское кладбище на улице Трумпельдор — пожалуй, самое загадочное и странное место в городе. Вчерашняя моя экскурсия туда с группой самых смелых еще раз это подтвердила. Нет нет, никто из могил не вставал, и мы никого не побеспокоили. Но когда все вышли за ворота кладбища, осталось какое-то чувство недосказанности.. которое меня не оставляло до самого вечера. И лишь вечером я поставил для себя точку, решив включить в свою будущую книгу рассказ и об этом интересном месте. И, заодоно, решил, что этак экскурсия будет повторяться. 
Еще раз приношу извинения тем, кто был на первой, эксперементальной, если что-то было не так…  «Не стреляйте в пианиста — он играет, как умеет!» Последующие будут лучше и интереснее, обещаю.

… на Дизенгоф надо слушать. Наблюдать, смотреть, и обязательно слушать. Это особая улица, особый мир. Здесь совершенно другой Тель-Авив.
Пятница, утро. Я сижу в обычном кафе, рядом с театром «Лисин» и вслушиваюсь в город. Здесь, на Дизенгоф, время остановилось.
Два старика, сидящие за соседним столиком, беседуют о итальянских бомбах, вспоминают пожар в здании «ЦИМ» в 1966-м, так, как будто это было только вчера и там все еще дымятся остатки строений. Тут же, строя карту из пакетиков сахара, один из них рассказывает второму, что «между Иегуда Халеви и Дизенгоф» в третьем доме справа в подвале он нашел свой первый велосипед и катал на нем свою первую девушку, как «две капли воды» похожую на легендарную тель-авивскую красавицу Лидию Роках. Глотнув кофе, они переключаются с романтики на войну, и тут уже второй старик – «герой романа». Он рассказывает о том, как в 14 лет сел за руль грузовика, возившего хлеб из Яффо в Иерусалим во время войны за освобождение. Ниточки воспоминаний медленно плетутся одна за одной… кофе давно остыл, но они пришли сюда не ради кофе. Здесь для них все еще 49-й год. Здесь они молоды, курчавы и черноволосы, не дрожат руки, не щурятся глаза и девушки еще обращают на них внимание.
Молодой человек за столиком напротив давно отложил в сторону газету с экономическими новостями. И ему, как мне, интересно послушать, окунуться в ту атмосферу, когда с неба падали итальянские бомбы, и ревели не автобусы, а египетские самолеты.
А старики, словно заметив, что их слушают, говорят еще громче. Это нам, молодым, это в диковинку, и они уже сотни раз слышали друг от друга эти рассказы. Перейдя на минуту на идиш, они «снижают громкость», уверенные, что их никто не понимает, обменявшись вопросами о здоровье жен, они снова переходят на громкий иврит.
— Да, раньше барабуния была больше и вкуснее!
— Я помню. Бабушка Влацека жарила их прямо на улице на примусе. (Слово «примус» звучит по-русски, так тепло и знакомо, что я неожиданно чувствую себя причастным к барабунии, бабушке Влацека и те далекие годы стоновятся еще ближе)
— Смотри, смотри, у этой «мейдале» (девочки) брюки сейчас совсем упадут.
— Ха, не упадут, ты посмотри какие у нее «пульки» (бедра). Там и остановятся, — довольные своей шуткой, они долго смеются, кашляют, снова пьют остывший кофе, провожая взглядом крутобедрую брюнетку.
Возникает пауза, в глазах стариков появляется налет грусти и я прекрасно понимаю, о чем они сейчас думают. Вспоминается известное стихотворение Эдуарда Асадова «В землянке»
Приходит официантка и привычным движением меняет пепельницу на моем столе – старики, видя это, смеются. В отличии от официантки они видят, что я курю трубку и снова переходят на идиш. Понимая их через слово, я все-таки догадываюсь, что теперь речь идет обо мне – компьютер и на идише называется компьютером. Несколько фраз о том, что же я делаю с компьютером в кафе, и снова пауза, и потом снова воспоминания. Поговорив немного о том, что и армия теперь не такая, как раньше, и молодежь не такая…. и все теперь быстрее, машины, дела, отношения и даже интернет.
Я знаком подзываю официантку, не желая мешать этим воспоминаниям, расчитываюсь и выхожу на шумную Дизенгоф. У меня есть еще полчаса, погулять, понаблюдать, «леиздангеф», как говорят те, кто проводит свою жизнь на этой улице, самой тель-авивской улице Тель-Авива.

           День второй. Хоть и хотелось поспать, но цель оправдывает все. Судя по карте, до Ватикана предстоял долгий путь – на противоположную сторону Рима. На метро я доехал до станции Ottaviano. А там уже просто спустился по одноименной улице до самого Ватикана. И хотя до открытия музеев оставалось еще полчаса, я уткнулся в хвост длиннейшей очереди.
(далее…)

…Год назад я был в Риме. Даже попытался написать об этом репортаж(но Рим — не моя стезя, это не Тель-Авив). И уезжая, дал себе слово, что через год вернусь. Понравился мне Рим, очень понравился. И вот я уже даже себе планы планировал, маршруты маршрутировал, мечты мечтал и уже ощущал во рту незабываемый вкус настоящего эспрессо…   а моя фирма, упсс, и накрылась этим самым…   медным тазиком. И вместо поиска римских достопримечательностей, буду я искать работу. Зато, может, наконец, появится время закончить все неоконченное, дописать недописанное и доснять недоснятое. Короче — нет худа без добра.

     Море тоже любит Тель-Авив. Ласково гладит волнами его пляжи, словно кошка, облизывающая своих котят. Воздух дрожит от жары. Стрелка старого термометра за окном показывает минус 10 градусов — ушла на второй круг. Кто же виноват, что воронежский завод измерительных приборов (так на шкале написано) не расчитывал на +35 в тени и под 50 на солнце.
    Пляж Фришман забит людьми, впрочем, как и все остальные пляжи страны. Но жара плавит все, нервы и крики…  даже спасатели почти не кричат — все равно никто не заплывает далеко. Люди просто стоят по плечи в воде, спасая от солнца животы и спины.
   Бумажка, оброненная официанткой, падать не хочет — так и  парит лениво в воздухе, удерживаемая горячим дыханием раскаленного песка.
Тепло…   холодное пиво нагревается быстрее, чем его приносят официанты. Делаешь глоток и слепнешь…  очки запотевают. На вопрос о кофе официант предлагает лишь два вида — со льдом или с мороженным.  Холодный арбуз закончился еще в 9 утра.
  А детям все равно…   Как лягушата, они плещутся на стыке двух стихий — воды и песка.
   Торговец мороженным ходит молча, в надежде, что кто-то его сам позовет. У него уже нет сил на шутки и прибаутки, допекло.
   Тепло…   А мне хорошо, я колесю по Тель-Авиву и думаю — где бы поставить памятник Уиллису Карриеру?

     Говорят, что этот город никогда не спит. Но если выйти на его улицы в пятницу, часов в 5 вечера, при 30-градусной жаре и влажности почти 90 процентов, можно увидеть иной Тель-Авив.
     Алленби вымирает…   Исчезают толпы неутомимых покупателей, безногие нищие, подпирающие банки, вдруг выздоравливают и убегают по домам. Исчезают негры, развозящие рулоны тканей. Исчезают таксисты и продавцы шуармы. Редкие пенсионеры с сумками на колесах спешат в сторону Кармелит, в тщетной надежде успеть на последний автобус. Остаются запахи, коими всегда богата эта улица и неожиданная тишина.
  Бульвар Ротшильд…   Ленивые "выгульщики" собак с ленивыми собаками переползают от тени одного фикуса к другому. Группы беременных дамочек, занимающихся спортивной ходьбой, поражают подвижностью частей тела…  разных…  и мокрыми спинами, как гарлемские баскетболисты.  У киоска возле Нахмани несколько велосипедистов, свалив в кучу своих железных коней, пьют странные коктейли, похожие на пену из огнетушителя. Из "Тив-Тама" вырыывается пара — ей за 40, ему под 20. В руках шампанское, мороженное и какие-то фрукты. Кому-то сегодня повезет.  Полицейский патруль неспеша кружит по бульвару, от "Эль-Гаучо" до "Стуцци", но совсем не похоже, чтобы им хотелось аргентинского стейка или итальянской пиццы. Просто тут приятней, чем в других районах города. 
   Возле забора у театра "Габима" таксист справляет малую нужду…  Приобщается к культуре?  Судя по его внешнему виду — он еще никогда не был так близок к театру.
   Бульвар Хен пуст, словно снимают кино о войне. Хотя рядом — на Ибн-Гвироль, еще гуляют папы с колясками. Видимо ждут, когда жены закончат уборку.
  На Кинг-Джордж последние продавцы рынка Бецалель с сожалением осматривают то, что не удалось продать…  Выкидывать жалко, прийдется еще раз все это тащить сюда. В стороне дежурят арабчата из Яффо в надежде, что продавцам все-таки будет лень грузить свое барахло. 
   И только набережная как всегда подтверждает девиз этого города…  города, который никогда не спит.ар

  Я рад сообщить всем, кто любит Тель-Авив, город и людей, что 19 августа на «Первом Радио» 89.1 FM начался цикл малоформатных передач о истории этого города и о людях, его создававших.
  Передачи будут выходит в воскресенье, в 18:30 с повтором в субботу в 16:00.

  Я продолжаю рассказ о интересных названиях тель-авивских улиц.
   —  Есть в Тель-Авиве тупиковый переулок с названием  לאן «Куда«.  Хорошо, что без вопросительного знака:) Странное название на первый взгляд, но если обратить внимание на улицу, находящуюся рядом — Файерберг ( פיאררברג) — все становится ясно.  Мордехай Зеев Файерберг — русско-украинский еврейский писатель, писавший на иврите и английском. «Куда?» — самая большая его повесть, главная работа всей жизни. Рано умерший писатель так и не увидел выхода в свет многих своих творений, изданных в Америке и Израиле в основном благодаря поддержке Нахума Соколова.
  — Улица הסבא — «Дедушка«. Названа так в честь известного хасидского рава по имени Арие Лейб Гродный, более известного среди хасидов под прозвищем «הסבא משפולה». Дедушка из Шпулы. Хотя по поводу названия поместья графа Потоцкого возле Умани я не уверен — может это Шфула? Если кто-то знает — подскажите.
  — Улица רב צעיר    — Молодой рав . Названа так в честь рава Хаима Черновицкого (Чернович)
  — Улица    אנכי  — «Я» на литературном иврите. Название вовсе не связано с самолюбием и эгоизмом. Улица названа в честь Зальмана Ицхака Ааронсона, сократившего свою фамилию до «Анохи».
  — Улица   ק“ם — КМ или КАМ. На самом деле это цифра 140 в ивритском изложении цифр буквами. 140 — это число евреев-добровольцев, утонувших в годы Второй мировой войны вместе с британским кораблем «Аринфора», потопленным немцами. Эти добровольцы направлялись в ряды британской армии. Когда улице решили присвоить название в честь трагедии «Аринфоры», число известных погибших было 125, но потом цифру уточнили. Первоначальное название было   ’ק“ם ממצולות  , но любовь израильтян к сокращениям пересилила…
    — Кто бывал в квартале Нахалат Ицхак, может обратил внимание на небольшую улочку под названием שביל החלב   «Молочная дорога». На этой улице были первые «махлавот» — молочные фермы.      И среди самых первых — «Тара»
  Продолжение следует…